Тема, которой мы занимаемся, ещё не так богата теорией и хорошими исследованиями. Но чтобы делать хорошие теоретические исследования, важно понимать поле и смотреть на существующие практики, их место в культуре и социальной жизни. Поэтому наш предпоследний урок перед подведением итогов — это беседа с человеком на стыке теории и практики. Мы поговорили с Антоном Гуменским, исследователем медиа, преподавателем, а также организатором эксперимента по отключению и сообщества slow movement в Москве.
Подробнее про эксперимент с отключением можно узнать из небольшой лекции Антона для TED. Мы тоже записали видео — в нём Антон рассказывает о slow эксперименте и технологиях, используя концепции Бахтина и Умберто Эко.
Антон Гуменский про цифровую аскезу и магию технологий
— Расскажи, пожалуйста, подробнее про то, как на тебя повлиял твой большой эксперимент с отключением. Был ли это одноразовый опыт или он как-то изменил твою повседневную жизнь?

—  Сейчас я постоянно имею в виду явление отключения, я часто рефлексирую на эту тему. Это явление —естественная и постоянная часть моих ежедневных занятий. Это мне не мешает, конечно же, забываться и пропадать в интернете, но моя рефлексия выделяет эти события из повседневной жизни. Когда я перехожу дорогу или когда я веду обычный разговор, это для меня не является чем-то особенным. А вот пользование гаджетом — я осознаю это как определённое, отчасти изолированное от внешней среды действие.
Возможно, это связано также и с тем, что по своей деятельности я — преподаватель дисциплин в области коммуникаций, и техническое средство является для меня объектом постоянного интереса.

Сложно сказать, что было раньше: почти неолуддитское прозрение о разросшейся роли средств коммуникации, или моё занятие со студентами, на котором мы вместе обсуждали проблему организации времени в технологизированном мире. На том занятии я утверждал, что технологии являются потребителями нашего времени. Парадокс состоит в том, что многие технологии созданы ради экономии времени, но в результате их внедрения, распространения, в процессе пользования ими, они сами отнимают, отвлекают на себя огромное количество времени. Мои студенты возразили мне и сказали, что намного быстрее позвонить другу по телефону, чем ехать на другой конец города или куда-то в другой город.
В ответ я сказал, что единократная экономия времени порождает наше желание пользоваться и приводит к тому, что ради единократной экономии мы пользуемся технологиями очень много и много времени посвящаем их обслуживанию — мобильные телефоны нужно покупать, заряжать, обновлять, ремонтировать.
А ещё я предложил им проверить это на себе. Это был спонтанный шаг, и я не предполагал, что они на это решатся. Но уже на следующей неделе несколько студентов захотели поделиться своим опытом. Это было очень интересно, это большой опыт. Причем такой опыт, который они получили в результате простого действия — не нужно бежать марафон, не нужно отказываться от еды на сорок дней. Не нужно что-то чрезмерное делать, наоборот, нужно что-то не делать.

После первого короткого опыта уже следующей группе студентов я предложил поучаствовать в полноценном исследовании — им нужно было неделю не пользоваться гаджетами, интернетом и молчать. То есть такое полное отключение от коммуникации. И вот за несколько лет, в общей сложности, более сотни человек приняло участия в этом исследовании. Там были не только студенты, но люди разных возрастов и профессий. Моё самое главное впечатление — это разнообразие опыта. Казалось бы, мы вдруг оказываемся в одинаковых условиях, мы не пользуемся сетью, не пользуемся гаджетами. Но при этом выводы и впечатления оказываются крайне разнообразными и этого разнообразие больше, чем каких-то одинаковых эффектов.
—  У меня есть вопрос больше про твой опыт, но и про опыт студентов, есть ты что-то знаешь. Есть такие теоретические концепции, которые говорят, что к интернету, к гаджетам можно относиться по разному. В частности, можно воспринимать их как среду, как образ жизни или как инструмент. И вот, судя по тому что ты сейчас рассказываешь, кажется, что этот опыт знакомства с волевым отказом инструментализирует интернет. Тебе хочется выстраивать дистанцию. Не существовать в нём, а скорее воспринимать его как инструмент. Я правильно понимаю?

—  Ну, конечно же, я склонен говорить о технологиях как о среде, и я обычно протестую против использования слова «инструмент», применительно к технологии. На мой взгляд слово «инструмент» подразумевает, во-первых, нейтральность этого явления, а во-вторых, наше полное им владение и контроль. На мой взгляд технологии не нейтральны и не контролируемы нами полностью. Но это некое моё убеждение, конечно, нужно бы его проверять. Что касается участников этого эксперимента, мне кажется, что они начинали с того что говорили о гаджетах, как об инструментах. Много было эмоций в связи с тем, что гаджет — это способ получения информации, инструмент для поиска и выполнения работы. Гаджет — способ договориться о встрече, и способ эту встречу не пропустить. Если у меня нет гаджета, то мне нельзя написать, я не могу ответить. Но начиная с восприятия гаджетов как с инструментов, мне кажется, участники приходили к восприятию технологий как среды. Говорилось о том, как технологии или как отсутствие технологий сказываются на образе жизни. Как меняются режимы, как меняется ареал твоего существования.

Одно из моих любимых наблюдений участников: в отсутствие технологий человек начинает в большей степени зависеть от самых ближних, от тех, кто находится рядом с ним. Потому что эти ближние становятся посредниками между человеком и большим миром. Ближние могут принимать звонки и объяснять, почему данный индивид пропал с радаров. Ближние могут доносить необходимую информацию, ближние могут быть источником важных сведений. Например, прогноз погоды: если обещают дождь, то без гаджета я об этом никак не узнаю. Ближний может позаботиться о том, чтобы человек был одет должным образом. И вот эта зависимость от самых ближних может быть тягостной, может оказаться совсем-совсем нежелательной для человека. И может сказаться на его самостоятельности, на его ощущении вот своей свободы и независимости. И, мне кажется, вот здесь инструмент начинает растворяться и становиться больше средой. Здесь человек уже рассуждает не просто о том, что можно сделать с помощью этого инструмента, а рассуждает о том, как меняется его жизнь, как меняется ситуация вокруг него.
— Тут, как мне кажется, возникает вопрос, чем всё-таки технологии, о которых мы говорим, отличаются от других объектов в жизни человека, что нам приходится вот так говорить об осознанном отказе. Конечно, есть сложность определения, что такое технологии в нашем разговоре, у нас нет цели это решить, но интересно, мне кажется, подумать про границу.

—  Первое, что мне приходит в голову это некая концентрированность действия, заключённая в этом чёрном ящике. Здесь приходят в голову сказочные метафоры, связанные с понятиями магии, с понятиями чудесного. Мне кажется, идея чуда имеет большое значение для технологии. Стул, на котором мы сейчас сидим, это тоже технология. Чем отличается стул от мобильного телефона, от смартфона? Мне кажется, это отличие будет связано с неким нарастанием концентрации действия в чёрном ящике, нарастанием возможностей. У стула есть ограниченное кроющееся число возможностей. А у смартфона их вроде бы больше. Но при этом, если мы сделаем шаг в истории назад к какому-нибудь паровозу или к какому-нибудь простому электрическому устройству и дальше к какому-нибудь рычагу, с помощью которого Леонардо да Винчи предполагал метать тяжёлые предметы на далёкие расстояния, то мы каждый раз будем сталкиваться с подобной концентрацией действия и определённой непредсказуемостью. И эта неопределённость нарастает с концентрацией дополнительных действий, заключённых в наши технологии, в наши чёрные ящики. И, в конце концов, получая определённый результат, мы очаровываемся им и очаровываемся технологией, так как мы были бы очарованы магией. Конечно, есть разные уровни специалистов и кто-то прекрасно может объяснить, почему работает та или другая, конкретная технология. И вместе с тем, поломка зачастую вызывает вопросы даже у них. Мне кажется, впечатление от поломки технологии иногда почти не отличается от нашего впечатления от грома или от какого-то другого необычного природного явления.

Мы исходим из того что наше домашнее животное, наш питомец, котёнок или щенок, будет выполнять наши приказы и будет адаптироваться к нам. Хотя тут к кошкам как будто хозяева как бы адаптируется больше чем, они к ним, а вот собак пытаются адаптировать под себя. Вот, мне кажется, с технологиями у нас, как с кошками. Старшее поколение, поколение наших родителей, наших дедушек и бабушек, мужчины, которые принадлежат к этому поколению, довольно много времени проводили лёжа под своими жигулями. Мы не предполагаем, что кошка или наш домашний питомец будет требовать с нашей стороны такого к себе отношения.
То, с какой готовностью мы идём навстречу технологиям, мне кажется интересным. Человек из Яндекса на лекции, на которой я был какое-то время назад говорил, что яндекс умеет понимать человеческую речь, с яндексу можно задавать вопросы: «Ну, чё там, вообще как происходит?» Но нет, вместо этого люди пишут нечто вроде «автомобиль Москва купить». Мы обучились и активно пользуемся языком роботов, в то время как роботы вообще-то уже умеют говорить на нашем, человеческом языке.
—  Как раз вспомнила историю, которую я недавно слышала про то, что чья-то бабушка всегда пишет: «Пожалуйста, Яндекс», когда хочет отправить запрос.

— Какое очарование!
—  Про поломку тут тоже возникла такая мысль что, может быть, важна дистанция со временем внедрения технологии? И когда мы понимаем, чем при поломке мы можем заменить, то чего мы лишились, это становится знакомым и размагичивается.

—  Да, вот это размагичивание, размагивание технологии — это очень интересная тема. Здесь важны время и интенсивность освоения. Если мы очень активно взаимодействуем с чем-то, мы в этом разбираемся и это перестаёт быть для нас какой-то неизвестностью, сложностью. Мы можем с этим взаимодействовать быстрее, и тогда люди, которые с нашими технологиями не имеют такого опыта, смотрят со стороны на нас, как на тех, кто выполняет какие-то магические действия. Возможно, так родители видят своих детей, которые играют в сложные компьютерные игры и делают что-то очень ловко и быстро. Вообще, отказ от технологии, конечно же, это способ понять, как устроена коммуникация в целом, как устроена технология и как устроена коммуникация без технологий. В определённом смысле, язык, живой человеческий язык, — это такое же устройство, которое так же можно осваивать, как мы осваиваем сложную машину, сложный механизм. По отношению к языку мы используем те же метафоры, те же глаголы: можно языком владеть, можно его только осваивать, можно управляться с языком. И отказ от какой-то технологии открывает нам возможности, как будто освобождает место для освоения и совершенствования в других технологиях. Те участники, которые на неделю переставали пользоваться компьютером и языком обнаруживали в себе возможности общаться с помощью языка жестов и более того, находиться в обществе, не общаясь вообще. А и это такой большой опыт, на мой взгляд, большое открытие. Во-первых, в обществе сложно не общаться, живя в большом городе, сложно не взаимодействовать. Одна из больших проблем — отказ от форм вежливости. Участники эксперимента были готовы, например, в магазине покупать указанием пальца, но не были готовы не говорить"спасибо" после того, как они совершили покупку. Трудно было не здороваться и не прощаться, не благодарить. Вот это было сложно. Самые большие мучения они испытывали как раз в ходе контактов, особенно со знакомыми людьми, не знавшими об участии в эксперименте. И не с членами семей (можно пережить), а, скажем, с соседями, со знакомыми, которым нельзя было сказать «здравствуйте», «спасибо, до свидания». Приходилось кивать, улыбаться и компенсировать неиспользование технологии чем-то другим. Приходилось как-то более экспрессивно демонстрировать свои эмоции для того чтобы не обидеть человека. И вот это стало таким большим открытием в себе и в том, как устроено общение.

С этим связано ещё одно большое открытие. Многие предполагали, что сложности будут вызывать контакты с незнакомыми людьми — например, в магазине, в такси, в поликлинике незнакомые люди будут как-то резко реагировать на происходящее, а со своими удастся договориться. Всё оказалось с точностью до наоборот: самые большие конфликты у участников эксперимента были с родственниками и друзьями. Родные не могли принять вот этого безобразия. Если участником был студент, то родные сетовали и бурно выражали свое недовольство очередным идиотизмом, который придумали в университете: «Что это за учеба? Что у тебя вообще там за институт такой? Чем ты там вообще занимаешься? Откуда эти фантазии?» Преподаватели возмущались, что это такое, когда студенты пытались проводить эксперименты на занятиях и вдруг отказывались отвечать на вопросы. Друзья, подружки говорили: «Какая ты мне после этого подруга, если ты тут со мной отказываешься общаться ради ради какой-то глупости?» Особенно очаровательно: «Ну, что тебе стоит. Ну, давай ты со мной сейчас поговоришь, а в дневнике напишешь, что ты не разговаривал. Ну, что тебе стоит?»
Конечно, нужно гордиться такими участником эксперимента, которые не шли на такие провокации. Вот что касается людей в большом городе, то не было зафиксировано ни одного случая, когда бы случайный собеседник в городе в сфере обслуживания, в такси, в кафе повел себя неадекватно. Было опасение, что люди в очереди будут злиться из-за того что какая-то дурочка не может объяснить нормально языком… Оказалось, нет — видимо, большой город на то и большой, что он привык к какому-то разнообразию. И все ждали, все были готовы реагировать на эти другие сигналы, реагировать на указание пальцем, все были готовы к кивкам, никто не возмущался, когда необходимо было долго выяснять, каким способом будет оплачена покупка. И это было открытие для участников эксперимента.
—  А тут такая интересная вещь. Получается, что при отказе в том числе выявляется роль технологий в нашей жизни, инструментальная и средовая. И, если я правильно понимаю, одна из главных характеристик — то, что технологии, от которых эти люди отказывались, в том числе язык, собирали, концентрировали в себе много возможных действий. И когда эта технология изымалась, эти действия рассыпались. Вместо пользования одной штукой приходилось делать множество лишних действий. Я правильно понимаю?

—  Да, приходилось искать варианты. Конечно, многие быстро начинали использовать записки. В связи с записками примечательно явление взаимности в выборе технологии для коммуникации. Иногда собеседники участников эксперимента переходили на те же средства коммуникации, начинали писать записки. И участники эксперимента им писали: «Зачем ты это делаешь? Ты же можешь мне сказать!». Этот элемент присутствует во многих дневниках. Не у всех, не везде, но во многих. Мне кажется, это тоже интересное наблюдение, стоит подумать, о чём это всё говорит. Это какое-то стремление к консенсусу, стремление навстречу. Это, конечно, положительное стремление: мы хотим договориться. Но это происходит автоматически, неосознанно. Хотя, казалось бы, написание записки требует больших усилий, и, конечно, участники говорили, как это трудно, насколько это дольше. И их собеседники начинали договаривать за них, для того чтобы ускорить коммуникацию. Тут мы приходим к тому, что технологии экономят время. Стремление собеседника тоже говорить записками или языком жестов, кроме того что это просто очаровательно, говорит о том, как устроено наше взаимодействие и как, в конце концов, устроено общество. Вариаций использования замещающих технологии было не так много: это записки, это язык жестов, иногда были какие-то условные системы кодов, постукивание, похлопывания… В основном, записок и жестов хватало. Ну, и пожалуй, поскольку эксперимент имел оговоренное время окончания, участники всё же все ждали, когда он закончится, чтобы тогда уж, наверное, обменяться в свободном режиме эмоциями и впечатлениями.
—  Вот интересно, что это стремление к консенсусу выходит на цифровой уровень. Часто люди, которые говорят про цифровой этикет, пишут, что нужно соблюдать единость платформы, в которой ты отвечаешь: например, нельзя отвечать смсками на письмо.

— Да, да, да. У одной моей приятельницы была такая история: младшая сестра пришла к ней и задала вопрос: «Я хочу ответить на твой пост. Ты хочешь, чтобы я тебе ответила так или оставила комментарий у тебя на стене?» Я точно уже не помню, каким был ответ, но в конце концов получился комментарий на стене. Вопрос этот я помню очень хорошо. Мне он тогда показался очень интересным, очень-очень ярким. Это была младшая сестра, она тогда была школьницей. И то, что она сделала, это можно назвать каким-то таким естественным чувством, таким порывом. Это такое ощущение важности формата.
— Изменилась ли как-то твоя жизнь и жизнь участников, их коммуникация и использование интернета после этого эксперимента?

—  Я могу сказать, что многие участники эксперимента заканчивали свои дневники обещанием или рассуждением о том, что было бы неплохо регулярно проводить подобные опыты. Но у нет долговременного наблюдения, нет обратной связи от всех участников после того, как эксперимент был закончен и дневники были сданы. У тех, с кем мне удавалось обменяться впечатлениями после какого-то времени, повторения не было. Что касается опытов такого принудительного «детокса», мне кажется, что «детоксы» остаются ударными акциями, законченными действиями, которые не сказываются на других действиях, находящихся за пределами этого периода. Участники не возвращались к эксперименту, не говорили о том, что этот опыт повлиял на изменение их действий в обычной жизни. И, возможно, что-то и происходило, но у меня нет свидетельств этого, и, если из полутора сотен, тех, кто принял участие в эксперименте и вёл дневники, если кто-то и пытался воспроизвести этот опыт в дальнейшем, то таких были единицы. И вообще, в жизни каждого есть отдельные дни, а может быть более долгие периоды не пользования технологиями, по тем или иным причинам.

Мне кажется, есть два разных режима. Вот режим детокса, как мне кажется, не очень интересен, он очень понятен. Мне интереснее другой режим, когда человек продолжает поддерживать обычные взаимодействия — ходит на учёбу, на работу, взаимодействует с родными и близкими, с друзьями, с собеседниками, но делает это делает это иначе, в каком-то приглушенным режиме. Как будто уменьшает громкость, как будто уменьшает своё цифровое присутствие, уменьшает свой цифровой след. Вот это кажется очень интересным. Detox аскеза, отшельничество — это опредёленная поза, узнаваемая фигура, существовавшая в культуре очень давно. Мы, глядя назад в историю, можем всегда заметить подобные практики. Это всегда что-то особенное, и мы можем к такому человеку относиться с большим пониманием и с большим терпением чем, к такому же, как мы, равному нам абсолютно, который не отвечает, негодяй, на письма вовремя, не берёт трубку мобильного телефона, когда ему звонишь.
Сел на диету, выдерживает пост, уехал ото всех на дачу, но он же вернётся — это нормально, а вот не отвечает на звонки, не общается СМСками, не отвечает на электронную почту, отсутствует в социальных сетях, нельзя его найти в Ватсапе — это просто бесит.
Мне кажется вот такое поведение бесит намного сильнее, его намного сложнее принять, его намного сложнее считать нормальным. Это такое яркое сильное социальное действие, говорящее социальное действие, которое вызывает массу эмоций.
—  Мне очень-очень импонирует твоё сравнение интернета с бахтинским карнавалом, метафора поста и карнавала. И, правда, ты так это описываешь, не остаётся ничего среднего, нету социальной роли, которую ты можешь играть, не ударяясь ни в одну из крайностей.
—  Тебя изгоняют отовсюду, тебя изгоняют с карнавала, когда ты снимаешь маску. Да, в какой-то момент, когда понимают, что это не твоя карнавальная роль, тебя могут прогнать. И правда, оказывается, что невозможность среднего как раз подчеркивает этот дуализм, жестокое разделение на карнавал и пост. Они перемешанные, но как вода и масло, они не растворяются друг в друге — мы можем находить участки такого вполне себе аскетичного морализаторства, ригоризма и нетерпимости, находить вот такие островки посреди интернет-карнавала.
Конфликты возникают тогда, когда не признается разница этих двух режимов, этих двух форм современной жизни. Когда мы делаем вид или искренне не понимаем, не пытаемся взаимодействовать с другой формой организации жизни.
Но здесь, в конце концов, мне кажется, всё упирается в политические возможности. Мы сейчас здесь объявим карнавал , или мы сейчас здесь объявим пост. И вопрос в том, можно ли сейчас сохранять эту цикличность традиционного календаря, традиционного общества, по крайней мере в том виде, в котором мы себе представляем традиционное общество, в котором цикличность карнавала сменялись постами. Сейчас этой цикличности нет. Карнавал и пост существует одновременно, в один и тот же момент, в одном и том же географическом пространстве. Может ли наступить какой-то более-менее глобальный откат от карнавала, когда люди устанут и придут к посту? Мне кажется, нет. При этом и не дано третьего, опыты отключения это вполне подтверждают. Вот этому убавленному свету, убавленной громкости нет места. Либо ты перестаёшь валять дурака и ведёшь себя по-человечески, либо ты объяснишь, что с тобой происходит, мы потерпим, но будем периодически тебе намекать. Вот эти постоянные уколы присутствуют во многих дневниках, близким очень трудно принимать тебя, когда ты немножко не такой.
—  Тут, конечно, вот очень интересно твоё мнение о той позиции, которую пытается занимать Ади. Она пытается всё-таки найти здесь выход за пределы радикального поста и сказать, что она работает на уровне дискурса, на уровне ценностей, что способ изменить ситуацию — это показать, что можно оперировать другими ценностями, ценностью неподключённости, вообще убрать эту ценность подключённости, убрать этот дискурс о том, что нам всем надо обязательно подключиться. Интересно, как ты относишься к активистской деятельности на эту тему?

— Когда мы с Полиной Колозариди и еще другими коллегами периодически, регулярно, раз в месяц пытались устраивать так называемые медленные дни, и обсуждали возможности медленной, не подключённой жизни и возможности более осознанного использования гаджетов, средств коммуникации. И эти медленные дни были связаны ещё у нас с медленной организацией, ну и конечно, как на школе уже об этом говорилось, возникал парадокс: у нас есть страница в фейсбуке о том, что не надо пользоваться фейсбуком. С другой стороны, на мой взгляд, половина всего того, о чём люди говорят в фейсбуке — это сам фейсбук. Не знаю, так ли часто в традиционной прессе, в традиционных газетах журналисты рассуждали о журналистике, о читателях, о газетах как о медиуме, как о технологии, или всё-таки возросшая рефлексия по отношению к технологиям — некий результат развития технологий и некая новость, нечто, что присутствует в массовой культуре сегодня и чего не было прежде, хотя фильмы о журналистах и газетчиках появились рано, и журналист вполне себе постоянный персонаж художественной литературы 20 века. И тем не менее, такое ощущение что сейчас в фейсбуке говорят про фейсбук намного больше, чем в голливудских фильмах говорят про голливудские фильмы, и в старых газетах писали про старые газеты. Мы постоянно задумывались о том, что продвигать идеалы медленной жизни в фейсбуке — это парадокс. Вместе с тем, мы предполагали, что существует ценность того, что мы выбираем из вот этого всего хаоса какие-то важные и нужные, скажем, тексты и обращаем внимание нашей немногочисленной аудитории на какие-то важные явления, и в этом тоже есть замедление. Мы берем на себя работу и заботу выбирать то, что будут читать наши единомышленники, люди, которым тоже интересна тема медленной жизни. Мы предполагали, что внедрение в распространение, внедрение в культуру, в повседневность, во взаимодействие людей в обычной жизни, принципов и ценностей медленного общения может, во-первых, может быть полезным, может быть неким благом, а, во-вторых, может удастся в принципе. Ну, например, тихие зоны в общественных местах, кафе и рестораны, в которых либо будет музыка приглушена, либо её не будет вовсе. Для этого места с приглушенным освещением, места в которых официальной политикой этих организаций запрещено пользоваться телефонами. И мы предполагали, что существует эта возможность со стороны организации выступать инициаторами подобных изменений, подобных практик. Бизнес-зал в аэропорту — это место, где люди ведут себя тихо. А что, если в аэропорту кроме таких бизнес-залов будут ещё и другие тихие места, которыми можно будет пользоваться всем? Существуют библиотеки, где, как известно, нельзя кричать, существуют театры, в которых нас просят выключать мобильные телефоны, можно ли распространять идеи и ценности медленной жизни в обычной жизни? Вот это по-прежнему большой вопрос, мне кажется, что сложность состоит в том, что у быстрой жизни слишком много преимуществ и сторонников. Бизнес социальных сетей — это бизнес, для которого ценностью является быстрая жизнь. Должно ли быть тут место нормативному подходу? Возможно, всё, что происходит — это естественно. Распространение технологии — это не что-то противоестественное, сам человек по себе является максимально противоестественным явлением, а всё, что с человеком связано, скорее всего для человека естественно. Государственным организациям нужно быть быстрыми, в государственных организациях важно, чтобы люди пользовались современными средствами коммуникации, и в этом контексте крайне примечательны заявления некоторых российских чиновников, в том числе публичных фигур, вполне себе высокопоставленных чиновников уровня Аркадия Дворковича, который на вопрос, что там будет с телеграмом и что делать с телеграмом, он ответил коротко: «Он у меня работает». Или Мария Захарова, которая публично обратилась к Роскомнадзору с просьбой дать ей совет, что делать с Министерством иностранных дел с двумя телеграмм-каналами, у которого там сотни тысяч подписчиков. Вдруг оказывается, что быстрая жизнь и быстрые технологии прекрасно освоены в политике, в экономике, прекрасно освоены на бытовом уровне. Одно из моих любимых исследований Intel несколько лет назад опрашивал людей по всему миру, пытаясь понять отношение к технологиям. Самыми большими луддитами выступили молодые люди, живущие в городах-миллионниках. Люди двадцати лет, живущие в Лондоне, Нью-Йорке, Париже говорили о том, как технологии разрушают их жизнь, как технологии изолируют их от мира, заставляют их что-то делать, что они в обычной жизни бы не делали, и так далее. Самыми большими поклонниками технологий, технологического развития выступили женщины, живущие в Индии старше 40 лет. Те люди, для которых стиральная машинка является почти космической технологией и практически для многих недостижима в будущем, но они знают о том, что стиральные машинки в мире, в принципе, существуют. Для них технологии — это безусловное благо.

Давайте попробуем рассказать индийской женщине, как технология разрушает нашу жизнь, давайте мы ей объясним, как хорошо и какой естественной, какой близкой к природе жизнью она живет, а еще лучше поживем рядом с ней. Надолго ли нас хватит? Но это, конечно, не уменьшает ценности процесса, ценности дискуссии о технологии.
Мы не знаем не только к чему это нас приведет, но и вообще необходимо ли нам туда идти. Мы говорим о технологиях, тем самым мы уменьшаем информационную нагрузку, противостоим дискомфорту от неопределенности, пытаемся как-то с этим дискомфортом совладать, пытаемся его как-то обозначить, объективизировать, назвать его. А когда мы что-то называем своими именами, мы это как будто себе подчиняем. Вполне себе магия.
март-май 2018

клуб любителей интернета и общества

курс про digital disengagement
авторы идеи: Полина Колозариди, Ади Кунцман, Аня Щетвина
тьюторы: Аня Паукова, Аня Щетвина
вёрстка и редактура: Маша Мурадова, Аня Щетвина
иллюстрации: Алиса Рангаева